ПензаТренд

KON

КУЛЬТУРА ПЕНЗЫ

I Музыкально-поэтический фестиваль

Вечер Алексея Александрова

Вечер "На Энцелад!"

 Встреча "Время верлибра"

Творческий вечер Марии Сакович

Вечер "В начале было слово"

Встреча "Абсурд. Логика алогизма"

Вера Дорошина "Слова на ветру"

СПОРТ ПЕНЗЫ

РЕКЛАМА

Маменькин сынок

Анатолий КОЛОМЫЦЕВ

Нет ничего тягостнее, чем жалеть о непоправимом

 

Бывают события, и весьма важные, воспоминания о которых, со временем, если и не забываются совсем, то, значительно тускнеют, оттесняясь на периферию памяти. Но бывают и такие, что застревают в памяти надолго, подобно занозе, засевшей глубоко под кожей и до поры до времени ничем себя не обнаруживающей. У меня такие воспоминания связаны, как правило, с событиями, в которых я мог и должен был что-то сделать, но не сделал.
То, о чем я хочу рассказать, произошло в 1985 году. Я окончил первый курс пединститута, завершилась летняя сессия. А 30 июня я уже был на сборном пункте – меня призвали в армию. В учебной роте, куда я попал, среди прочих оказался паренек из Ленинграда, мы были в одном взводе. Звали его Паша. Был он маленького роста, худенький, с тонким интеллигентным лицом и какой-то совсем беспомощный.
Как известно, армия – не институт благородных девиц. А Паша всем своим поведением, манерами, честно говоря, напоминал такую «благородную девицу». Был он хорошо воспитан, очень вежлив (что для армейской службы, скорее минус, чем плюс), не курил, не матерился и не мог ни разу подтянуться на турнике. Сами понимаете, на какое к себе отношение мог он рассчитывать в армейской среде.
Встречаются такие люди – совершенно неприспособленные к жизни. И Паша был одним из них. Он не мог научиться правильно заправлять койку, наматывать портянки, подшивать подворотничок. Поскольку роста он был, что называется, метр с кепкой, подходящей по размеру формы ему не нашлось, а, может, каптеру просто не захотелось возиться. В результате, все на нем топорщилось, торчало и висело самым причудливым образом, так что, на бравого солдата Советской Армии он не походил даже отдаленно. Поэтому нет ничего удивительного в том, что его невзлюбили ни солдаты, ни командиры.
Последних, ко всему прочему, еще раздражало, что он не мог толком выполнить ни одной команды. Ну а солдаты… У молодых и, в большинстве своем, здоровых парней вид этого беспомощного, вечно хлюпающего носом существа, вызывал глубочайшее презрение и, вместе с тем, какой-то хищнический инстинкт. На Пашу орали, его толкали, пинали, давали подзатыльники. И он все это безропотно сносил, не жалуясь и, видимо, сознавая, что заслуживает такого отношения.
Первое время, пока мы, новобранцы, притирались друг к другу, я с Пашей практически не общался, хотя мы и были, как я говорил, в одном взводе. Как командир отделения, я на него покрикивал, благо, было за что. Откровенно говоря, он тоже меня раздражал.
Но вот, уже после принятия присяги, сидел я как-то в свободное от армейских занятий время в курилке. Солнце едва пробивалось сквозь густую листву деревьев, растущих рядом с казармой. Мне было хорошо. Я сидел, покуривал и читал письмо из дома. Что еще надо солдату? Вдруг я заметил, что ко мне из-за угла казармы направляется Паша. Он шел обычной своей вихляющей походкой, как-то по-бабьи подкидывая зад. Из рукавов гимнастерки выглядывали кончики пальцев.
– Ну, что скажешь, Паша? – спросил я его, когда он подошел.
– Я хотел сходить в чайную за булочками… Можно?
– Эх, Паша, сколько ж тебя еще учить? Можно, сам знаешь, кого и где, а у нас – разрешите.
– Разрешите…
– Ладно, успеешь еще за булочками, садись – поговорим. – Я уже дочитал письмо, и мне захотелось поговорить. Паша присел рядом на лавочку. Он сидел и, молча, смотрел вниз. Я видел, что он весь в напряжении, как-будто ждет от меня какого-то подвоха. Мне стало жаль его.
– Ты чего, Паш? Я ж просто поговорить хотел. Если не хочешь – иди в свою чайную. – Он покосился на меня.
– Да нет, почему? А о чем говорить?
– Ну, расскажи про себя, что-ли, а то два месяца уже вместе служим, а я про тебя ничего не знаю, кроме того, что ты из Ленинграда.
И Паша рассказал.
Он был из очень интеллигентной семьи еще старой закваски. Отец его, профессор, заведовал кафедрой в одном из ленинградских вузов, мама – кандидат наук – работала на той же кафедре. И Пашин дед тоже был профессором. Пашина семья занимала огромную квартиру в одном из старинных домов в центре города. «У нас даже есть домработница», – шепотом сообщил мне Паша. Он рассказал, что отец с матерью очень его любят, он единственный их сын.
– Как же они тебя в армию отпустили? – не удержался я. – Ведь при их положении тебе запросто можно было откосить.
– Конечно, можно, – вздохнул Паша, – но папа сказал, что каждый порядочный мужчина обязан отдать долг своему отечеству. Он сказал, что порядочный человек должен жить не как ему хочется, а как велит долг.
Я внимательно посмотрел на Пашу, этого щуплого заморыша, чей отец – профессор, доктор наук – добровольно отправил своего сынка служить. Мы разговорились. Оказалось, что Паша, как и я окончил первый курс института. Факультет океанологии.
– И чем же ты планируешь заниматься после окончания института? – поинтересовался я.
Паша неожиданно покраснел, как девочка, и шепотом спросил:
– А ты никому не скажешь?
– А что здесь такого? – удивился я.
– Да ничего такого, просто смеяться будут. На до мной и так все смеются, а я разве виноват, что у меня так все получается?
– Ну, хорошо, не скажу. – Паша придвинулся ко мне поближе и сказал:
– Я хочу изучать жизнь серебристых чаек!
– Чаек? – я удивленно смотрел на него. – Почему чаек?
– Понимаешь, они такие замечательные…
И Паша прочитал мне целую лекцию про серебристых чаек: как они кружатся, крича, над Финским заливом, выхватывая из свинцовых волн рыбу; и что их оперенье, действительно, отливает серебром – оттого они и получили свое название. А еще он рассказал, что у него дома целую зиму жила серебристая чайка. Он подобрал ее на берегу залива. У нее была сломана лапа. Он вылечил ее, она ела у него из рук, а по весне они с отцом пошли на залив ее выпускать, и он плакал, потому что ему было жаль расставаться с птицей, которую он полюбил всем сердцем, а отец гладил его по голове и говорил, что они ведь отпускают ее на свободу…. Много чего он мне тогда рассказал, и я вдруг увидел перед собой не маменькиного сынка, не умеющего даже заправить постель, а человека со светлой душой и большим сердцем. Что с того, что он не мог подтянуться или правильно обернуть ноги портянками? Какая, в сущности, это ерунда. Мне уже не хотелось над ним смеяться… После этого мы стали часто разговаривать, и с каждым днем я проникался к нему все большим уважением и – жалостью. Оказывается, я совсем его не знал.
Мне сейчас уже вспомнились слова Николая Гумилева, который ушел добровольцем на фронт Первой мировой, по поводу Александра Блока. Неужели, сказал Гумилев, и его заберут? Ведь это все-равно, что жарить соловьев! И я подумал, что эти слова можно было бы отнести и к Паше. Он, конечно, не был Блоком, но он был замечательным, тонким, ранимым человеком. Таким не место в армии. Я думаю, не много бы потеряла армия из-за отсутствия такого солдата, как Паша.
Мне очень нравилось общаться с Пашей, мы по-настоящему подружились, он прикипел ко мне, то ли видя во мне родственную душу, то ли просто человека, который не посмеялся над ним, когда он открыл мне свою тайну. А, может, он тянулся ко мне, как к более сильному, в надежде, что я смогу его защитить. А мне… С одной стороны, мне нравилось с ним общаться, а с другой, я стыдился этой дружбы, я боялся, что мои товарищи-солдаты поднимут меня на смех, и потому на людях держался нейтрально-отстраненно, не показывая вида, а, порой, даже сознательно обижая его. Я чувствовал себя в эти минуты предателем, но ничего не мог с собой поделать – страх превратиться в парию был сильнее, чем стыд предательства.
Шло время, Пашу продолжали травить, над ним продолжали издеваться, а я не сделал ничего, чтобы помочь ему. Я думаю, жестокость в военное время отчасти можно объяснить самим временем; жестокость в мирное время не объясняется ничем, кроме как человеческой природой. У нас в роте служил один парень, не помню уже, откуда. Сам он отнюдь не был Гераклом, но по сравнению с щуплым Пашей чувствовал себя на высоте. В нем была какая-то особая, изуверская жестокость, непонятная даже большинству солдат. Он мог вылить на Пашину койку полведра воды, а потом рассказывать всем, что Паша обмочился во сне. За Пашей был один грешок – он любил сладкое, но, покупая в чайной булочки, печенье, конфеты, не решался их есть прилюдно, а прятал в подушку и ел ночью. Этот мерзавец как-то узнал об этом и в один прекрасный день вытряхнул содержимое наволочки на пол. Оттуда посыпались засохшие куски булок, поломанное печенье, конфетные фантики и прочий мусор. На представление собралась вся казарма. Паша стоял, переминаясь с ноги на ногу, и краснел. Но мерзавцу этого было мало. Уже не зная, как еще поглумиться на безответным, слабым человеком, он помочился ему в сапоги… Это стало последней каплей, переполнившей чашу пашиного терпения и смирения.
После этого случая Паша сказал мне, что, если этот еще его тронет, он его убьет. Я не придал значения его словам. Я утешал его, как мог, говорил, что до конца учебки осталось всего ничего, и сам чувствовал себя мерзавцем. Через несколько дней Паша показал мне ржавый кухонный нож. «Если эта сволочь еще раз ко мне сунется, я его зарежу», – сказал он. И опять я не придал значения его словам, у меня и в мыслях не было, что Паша попытается реализовать свои намерения. Я решил, что нож нужен ему для уверенности. Но он попытался.
Как потом выяснилось, Паша несколько дней точил свой нож, так, что в результате тот стал острым, как бритва и тонким, как шило. Все произошло буквально за полторы недели до того, как нам надо было разъезжаться по боевым частям. Этот – не могу назвать его иначе – негодяй на лестнице в казарме шутки ради толкнул Пашу, и тот, пересчитав все ступени, сильно ударился головой о бетонный пол. Я не видел, как все происходило, но мне рассказали, что Паша поднялся, пошатываясь, подошел к своему мучителю, и, вытащив нож, всадил тому в живот. Его не успели остановить, потому что никто, как и я, до последнего не мог поверить, что Паша решится на что-то подобное. Но он решился.
Больше я не видел Пашу. Слышно было, что этим делом занимается военная прокуратура, что Пашу отдали под суд, и что, то ли посадили, то ли, после медицинского освидетельствования, заменили тюрьму на психушку. В скором времени мы покинули учебку. У меня был записан Пашин ленинградский адрес и телефон – как и все в армии, мы обменивались адресами, надеясь как-нибудь встретиться. Но та записная книжка с адресами потерялась еще во время моей службы.
Да, бывают истории, которые застревают в памяти надолго, если не навсегда. И когда мне вспоминается та история тридцатипятилетней давности, мне только остается верить, что Паша справился со всем, пережил, сохранив свою светлую душу, что он живет в своем любимом Питере, посвятив жизнь тому, чему мечтал – серебристым чайкам.

 

«Новая социальная газета», №18, 17 сентября 2020 г. Публикация размещена с разрешения редакции «НСГ». Адрес редакции «Новой социальной газеты»: г. Пенза, ул. Куприна/Сборная, 1/2А. Тел./факс.: 56-14-91.

Просмотров: 19

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить


МУЗЫКА ПЕНЗЫ

Алина Викман. "НЕ ЗИМА"

Миша Хорев. "ГИМНАСТКА"

ИСКУССТВО ПЕНЗЫ

Михаил Мамаев. Амбротипия

ФОТО ПЕНЗЫ

  • Сто первая весна
  • Московская, 69. В наличии и на заказ: платья, форма, офисная одежда
  • Описание: Московская, 69. В наличии и на заказ: платья, форма, офисная одежда
  • Контактный зоопарк экзотических животных в Краеведческом музее
  • Автор Ксения Пичугина. Посиделки
  • Автор Денис Коробков

www.penzatrend.ru

© 2013-2015 PenzaTrend
Журнал о современной Пензе. 
Афиша Пензы в один клик.

Использование материалов возможно
только при наличии активной гиперссылки
на источник, который не закрыт для индексации.

© 2013-2015 PenzaTrend Журнал о современной Пензе.
Афиша Пензы в один клик.