ПензаТренд

KON

Фильмы в кинотеатрах Пензы на 22-05-2022:

МУЛЬТ в кино. Выпуск №143

Фильмы в кинотеатрах Пензы на 20-05-2022:

Сияющая звезда

Фильмы в кинотеатрах Пензы на 20-05-2022:

Ника

Фильмы в кинотеатрах Пензы на 20-05-2022:

Будь моими глазами

Фильмы в кинотеатрах Пензы на 20-05-2022:

Четыре хороших дня

КУЛЬТУРА ПЕНЗЫ

I Музыкально-поэтический фестиваль

Вечер Алексея Александрова

Вечер "На Энцелад!"

 Встреча "Время верлибра"

Творческий вечер Марии Сакович

Вечер "В начале было слово"

Встреча "Абсурд. Логика алогизма"

Вера Дорошина "Слова на ветру"

СПОРТ ПЕНЗЫ

SLIDESHOW CK : No items found.

РЕКЛАМА

Прозрение. Быль

Виктория КАЛЯШИНА

Быль

Из квартиры на третьем этаже то и дело раздавались гаммы, менуэты, музыкальные малые и большие пьесы. В квартире на третьем жило пианино. Оно звучало ровно полчаса каждое утро, и каждый вечер, и иногда в обед. Много и  виртуозно играли молодые, подвижные руки. А потом пианино замолчало. Жильё перепродали, и в комнату с высокими, выкрашенными в неровный цвет потолками въехал Горький кто-то. Въехал, и закрыл окна плотными занавесками, въехал, и перестал принимать севастопольских гостей, как те, другие, что были до него, въехал и загрустил. Этот новый был ещё относительно молод, несмотря на первую седину в жёстких, прямых волосах, но в магазин он ходил с авоськой, ссутулившись, а мусор выносил поздно, и прогулки совершал далеко за полночь, чтобы никто не увидел его маленьких, раненных глаз. По утрам, подходя к зеркалу, мужчина вытаскивал из нагрудного кармана бледную расчёску и подлизывал волосы, которым природа рекомендовала всегда торчать, он рассматривал своё желтоватое лицо и ничего не произносил. А когда человек ничего совсем  не произносит, значит, он либо мудр не по годам, либо поглупел с годами. Ему не подходило ни то, ни другое. Он был неподвижен как студень,  и как студень равнодушен ко всему происходящему. Это произошло от глубокой тоски, а та в свою очередь случилась от худых мыслей. Мыслей, от которых морщины вшиваются в плоскость или покатость лба. Мыслей о небытие, мыслей о смерти. Кто-то решил умереть раньше часа исхода, разуверившись в жизни.

Раньше в комнате этой, что постоянно сдавалась, жил продавец мяса. Он был пузат и сильно усат. Он облокачивался на карниз всем телом и от души кормил шумных синиц. Добрый был человек. А семьдесят лет тому назад, когда и продавца мяса ещё на свете не было, в той же комнате жила библиотекарша. Она читала книги, сидя у окна маленькому внуку, или пела колыбельные, когда тот усыпал у неё на коленях. В квартире тогда всегда водились книги и дети, и не было тишины. А этот человек с раненными глазами вдруг внёс тишину, как вносят только ребёнка, задремавшего на руках, внёс и поставил во главу угла, как ставят иконы в набожных домах. Однажды Горькому прислали весть. Это было письмо. Оно лежало в почтовом ящике уже четыре добрых дня, но человек был занят тяжёлыми мыслями и не заметил его сразу. Письмо было написано будто детской рукой и без обратного адреса. И когда наш жилец решился, наконец, развернуть его, то прочитал всего – то два вылизанных на бумаге слова: «Верните музыку».

«Верните музыку» и маленькая точка в конце строки, без подписи и без обратного адреса. Впервые за долгие годы человек удивился и даже возмутился. «Постойте – постойте», - сказал он себе, – «какую – такую музыку, когда со дня моего приезда было всегда так безмолвно здесь?» Ответа он, конечно, не услышал, а только вынес вполне естественный для положения вещей приговор. «Обман чистой воды!» - так он звучал. Но с тех самых пор он вдруг стал слышать тоскливую мелодию в доме, будто кто-то клавиши то и дело нажимал, и каждая новая нота оседала накрепко в его причёсанной голове. Поначалу он решительно ненавидел каждый звук, а потом понял, что устал ненавидеть и проникся нежностью к невидимому исполнителю. И даже насвистывать стал иногда. «Фу ты ну ты!» - удивлялся он тому, что ещё может петь и на лице у него проступало что-то наподобие улыбки, и возгордился он очень. А потом музыка вдруг прекратилась и горе-певец слёг  на целый месяц. Он выуживал из головы своей прежнюю мелодию, но ничего не выходило теперь, и в отчаянии он продолжал хиреть и болеть, пока не догадался взять бумагу со стола и написать крупно без обратного адреса тоже: «Я вернул». До почты идти было далеко, и Горький опустил письмо в свой же ящик, из которого в тот же вечер оно исчезло. Но вернуть теперь то, что приобрёл, казалось немыслимым. Это как ребёнка укачать на руках своих, а отдать в чужие. Шли недели. Прошло два месяца. Человек думал о возрасте, неизменно разглаживая седину перед зеркалом.

Прошло три месяца. Человек думал о горестях, ломая костяшки затвердевших и заплаканных пальцев.

Прошло полгода. Человек думал о смерти. И пришло второе письмо. Тоже в воскресенье, правда, часом позже, чем в первый раз. Трясущимися руками он развернул листок, на котором увидел также два слова всего: «Жди в гости». Лицо его передёрнулось в тоске. «Обман!» - решил он снова. «Гости? Ко мне?» - горько захохотал  и плечи  его в судорогах затряслись. - «Послушайте, да кто этот дурак, ей Богу, что не подписывает ни одного письма? Глупец ли?» Отклика не последовало. Но после ужина второго числа в дверь постучали. Женщина в пышном платье, со строгим, но добрым взглядом вошла в дом, сияя. Она прошла, не приветствуя, в бездушную, маленькую комнатку постояльца и отвела глаза, опечалившись.

«Пусто» - произнесла она, указывая вокруг.

«Пути нет» - улыбнулась горько, заглянув в иссушенное думами лицо человека.

«Воли нет» - отвернулась.

«Без воли пути нет. Безпутье порождает пустоту. Дорожи новым каждым утром,- с него начинается день, дорожи  новой вестью, с неё начинается ожидание. Ожидание – не поступок, но уже желание поступка. Хотя бы желай!» - она посмотрела кротко на поражённого человека. «Глаза твои пока широко открыты, смотри! Иначе придут закрыть глаза» - сказала и к окну подошла, распахнув плотные и тяжёлые шторы. За стеклом клонилось горячее солнце к земле, и комната наполнилась тут же густым светом, будто тридцать три царя, радуясь, мёд жадно пили. Охнул человек и увидел улицу, опрокинутую в зелень высоких, насаженных сплошь и рядом тополей, детей, играющих в песочнице и смеющихся славно, взрослых, спешащих с работы в дом, чтобы окружить теплом родных, чтобы быть не покинутыми близкими. Охнул человек, а когда обернулся, чтобы хоть  имя у гостьи расспросить, увидел, что нет никого рядом. Целую неделю человек смотрел в окно. На небо, на землю смотрел, видел красоту и не отвергал красоту. Только худо становилось ему с того, что он детей наблюдал, а своих не имел, радостные лица изучал, а своего изменить не мог, от морщин разгладить не мог, похожих на борозды, на ямы похожих. Он жизнь чужую наблюдал, а своей и этой не ведал. И стал человек завидовать с тех пор, а как стал завидовать, так почернел ещё больше весь. Только тогда от тоски горькой почернел, а теперь от горького зла. И завесил он решительно окно обратно грузными шторами, чтобы не видеть мира, и не чувствовать мира, и не знать мира. Горький этот человек был, до того Горький, что сам себя очернил, отвергая и эту весть. И вот он состарился так, что уже и сомнения не было в седине и в хвори его. Ему даже сны сниться перестали, и теперь это было явное и бесспорное приближение конца. Он получил однажды третье письмо, самое последнее и самое длинное. Получил свою очередную весть, не ожидая ни гостей уже, ни доброго слова, ни какой-либо новости. Это было самое осмысленное письмо, но как мы знаем, всякий смысл бывает как радостным, так и печальным. Этот был печальным, горче материнской слезы и не иссушить  его было, не вычерпать было нечем.

«Ты довольно умён для того, чтобы поглупеть» - так начиналось оно. – «Но ты слишком сыт мыслями о добре, а не самим добром, мыслями о бытие, но не самой жизнью, мыслями о движении, но не действием. Ты готов наблюдать, не раскрывая век, а это тоже, как если бы ты ловил птицу, не раскрывая ладоней. И от того ты не мудр.  Ты думал, что не имел и трети того, что имеешь, тогда как ты имел всё и даже больше того. Ты имел зеркало, чтобы смотреть не на себя, а в себя смотреть, но не воспользовался зрением,- только зеркалом. Ты имел окно, чтобы брать пример, но ты не воспользовался примером. Для этого нужно было бы выйти за дверь, а ты решил, что предостаточно одного окна. Ты имел вдохновение! Да – да, ты мог музыку сочинять, если бы хотел! Первое письмо тебе сотворено было Музой. Но ты перестал сочинять тогда, как только забыл быть благодарным. Ты не был благодарным и от этого не был бесстрашным никогда. Ты спорить не хотел ни с судьбой, ни с течением, несущим тебя против жизни. Ты поддался потоку и оттого приобрёл старость, грозящую тлением, хотя имел молодость, обещающую подвиги. Ты болел от того, что хотел болеть и был так тосклив от того, что не желал быть счастлив. Помнишь вторую весть? Женщина, что грустила о тебе, была сама Жизнь. Она приказала тебе хотя бы желать, призывая к действию, она пришла показать тебе как чудесен мир, если есть в нём движение, есть надежда и гармония. Но она не смела приказать тебе быть сильным, потому что ты сам должен принять решение, выбор принять. Ты сам – и переполненный колодец и воля, безволие и худая чаша. Ты сам – есть выбор. Ты имел всё и потерял всё, тогда как мог взрастить всё, приняв. Ты мужества не имел для жизни, стоит ли тогда иметь жизнь?»

Так заканчивалось письмо. Человек перечитывал его ещё и ещё в поисках оправдания себя, но находил лишь, что жалеют его сильно, как только жалеют одиноких стариков и безнадёжно больных. Он и был безнадёжно болен отрицанием воли, безликих, упущенных навсегда лет, отрицанием предела, наступившего так скоро. И хотя теперь он был готов бороться, что есть сил, но силы ушли вместе с последней вестью тихо и незримо, как уходит молодость, если проморгать. Он даже заплакать не мог, от того, что слёзы ронял без повода все свои годы, придавая большое значение всякой разной бессмыслице. Он так и умер пустым и забытым в квартире с задёрнутыми шторами от света и звука, не обнаружив в последний и, быть может, единственный раз, как женились высокие дворовые тополя, теряя кипельно - белый пух с крепких своих веток. А письмо он так до конца и не дочитал, захлебнувшись горем, как ничего не досматривал и недопонимал ещё при жизни. Эта весть была, наконец, подписана в левом углу конверта:

«Приду закрыть глаза».

Мелкий – мелкий шрифт, начертанный поверх сожаления, злой иронии, глубокой ярости ко всякому рождению и возрождению. Так могла написать только смерть, рассчитывая на любую преждевременную уступчивость, на слабинку, на зёрна сомнений, посеянных людьми в собственных домах.

Горе- человек, спи.

Горе – человек, кайся.

Горе – человек, знай: это и была она.

 

 

Об авторе.

 

Ещё произведения этого автора:

http://penzatrend.ru/index.php/literatura/item/6237-pamyat-rasskaz

http://penzatrend.ru/index.php/literatura/item/4910-posolon-stihi

Прочитано 1650

Оставить комментарий

Убедитесь, что Вы ввели всю требуемую информацию, в поля, помеченные звёздочкой (*). HTML код не допустим.


МУЗЫКА ПЕНЗЫ

Алина Викман. "НЕ ЗИМА"

Миша Хорев. "ГИМНАСТКА"

ИСКУССТВО ПЕНЗЫ

Михаил Мамаев. Амбротипия

www.penzatrend.ru

© 2013-2015 PenzaTrend
Журнал о современной Пензе. 
Афиша Пензы в один клик.

Использование материалов возможно
только при наличии активной гиперссылки
на источник, который не закрыт для индексации.

© 2013-2015 PenzaTrend Журнал о современной Пензе.
Афиша Пензы в один клик.