ПензаТренд

KON

КУЛЬТУРА ПЕНЗЫ

I Музыкально-поэтический фестиваль

Вечер Алексея Александрова

Вечер "На Энцелад!"

 Встреча "Время верлибра"

Творческий вечер Марии Сакович

Вечер "В начале было слово"

Встреча "Абсурд. Логика алогизма"

Вера Дорошина "Слова на ветру"

СПОРТ ПЕНЗЫ

РЕКЛАМА

Реквием матери

Владимир РОГОЖКИН

 

– Что, слабо лизнуть буфер вагона?
– Да запросто!

И две подружки – Мира и Нина – дружно приклеиваются языками к раскалённой на сорокаградусном морозе железяке, принадлежащей теплушке одного из воинских эшелонов, битком забивших железнодорожную станцию «Пачелма». Так Нина наглядным образом продемонстрировала случившееся с ней накануне недоразумение. Не удержавшись от соблазна, лизнула она тогда массивную дверную ручку входной двери дома. Но всё обошлось – выручил старший брат, отлив язык  любознательной сестрёнки горячей водой из чайника. Эксперимент с вагонным буфером закончился намного печальнее. Старшего брата с чайником рядом не оказалось. Поэтому проблемы с дикцией наблюдались у подружек почти целый месяц.

Не знаю, что заставило меня начать рассказ о матери с этого наивного эпизода. Возможно, те лукавые чёртики, делавшие её глаза такими выразительными до самой старости. Может ещё что-то. Я об этом не задумывался. Но иногда, перебирая старые фотографии, задаю себе вопрос – будь я художником, как бы я нарисовал свою мать? Молодой и красивой, на фоне цветущей вишни? Или уже в преклонном возрасте, среди детей и внуков? Скорее всего, нарисовал бы я её – подростком. В старых отцовских валенках, с огромной кочергой в руках и улыбающимся лицом, перепачканным сажей; только что выбравшуюся из под маневрового паровоза «Кукушка». Был, оказывается, такой способ добычи угля. Тот, кто чистил топку паровоза, получал право первым покопаться в шлаке, выбирая не сгоревшие кусочки.

И ни у кого не возникала мысль набрать угля из огромных куч, насыпанных рядом. Это уголь предназначался для воинских эшелонов.
Эшелоны всё шли и шли. Воинские – на Москву, обратно – санитарные. Порой казалось, что последних намного больше.

Не просили ничего голодные и обмороженные солдаты той страшной зимы сорок первого – сорок второго годов. Просто стояли у порога, глядя под ноги. Стояли и молчали.  Да и что можно спросить у женщины, окружённой голодными детьми? У самих-то, в лучшем случае, оладьи из картофельных очисток. Не смотрели в глаза, когда жадно съедали угощение и грелись у печи, в которой горел уголь, с таким трудом добытый хрупкой девочкой. Вряд ли кто из них дожил до победы. Но  в промёрзших окопах, зубами вгрызаясь в землю Подмосковья, вспоминали, наверное, они и оладьи, и глаза детей, смотрящих на них с такой надеждой. И огонь, горящий в обыкновенной русской печи, вспоминали. Не могли не вспоминать...

 

Суеверия

 

Много лет прошло. Много всего было – и плохого, и хорошего. О плохом думать не хотелось, за годы войны надумалось так, что, наверное, на сто лет вперёд хватит. Хорошее, оно и есть хорошее, что о нём думать. А вот курьёзные случаи, ей, почему-то, вспоминались частенько…

То припомнится, как она, учась в учительском институте, устроилась на квартиру к пожилой супружеской паре. И в первый же день, придя  с занятий уставшая, и, чего уж скрывать, голодная, как волк, завалилась спать, чтобы не думать о еде, а проснувшись рано утром, вышла во двор…
И тут же с воплем заскочила обратно.

На чердаке дома красовались два новеньких гроба.  «Т-т-там гроб!»
– сообщила она, заикаясь,  хозяину. «Ну и что?– последовал ответ. – Гробы-то собственными руками слажены, досочка к досочке. Неужто мне охота в сыром-то лежать?» На том и поладили. Первое время с опаской косилась, а потом и совсем забыла об их существовании. Даже посмеивалась иногда над своим испугом.

А как-то по осени, уже окончив институт и работая в школе, засидевшись допоздна за проверкой тетрадей, вздрогнула от громкого и настойчивого стука в окно. Привернула фитиль керосиновой лампы (электрический свет появился в селе только в конце шестидесятых. Уж и в космос слетали не один раз, и ракеты на Америку нацелили,  а уроки дети делали, как встарь – при свете коптящей керосинки…), подошла к окну, отодвинула штору и…

Нет, она не упала в обморок, хотя вполне могла бы. С улицы смотрела огромная, страшная морда, из глаз и рта которой полыхал огонь. Даже предупреждённая заранее хозяйкой, что, дескать, балуются местные шутники, показывая в окно голову страшилища из пустой тыквы, долго не могла оторваться от завораживающего зрелища. Но развязка наступила быстро. Шутник, вскоре громко вопил, отстёганный крапивой. Не педагогично, конечно, но  в нерабочее время, наверное, можно. Да и проделки с тыквой с той поры прекратились.

Вскоре ещё один случай нарушил тихую и размеренную жизнь села. Передаваясь из уст в уста, он так оброс домыслами и преувеличениями, что превратился в легенду. А дело было так.

Лёнька-копчёный, озверевший от самогона двухметровый верзила, намотав на пудовый кулачище косу жены, вторым прохаживался по её, уже почти бездыханному телу. И вдруг завопил от боли и страха. Оказавшаяся рядом «учителка» Нина, носившая в ту пору платья сорок шестого размера, мёртвой хваткой вцепилась  в лицо негодяя, так что двое здоровых мужчин долго не могли ее оторвать.

Самое удивительное, с той поры Лёнька «завязал», а другие любители «поучить» по пьяному делу своих стали посматривать на неё с опаской. Зато женщины как-то сразу к ней прониклись уважением и уже иначе как Ниной Ивановной не называли, даже за глаза.

 

Приказ есть приказ

 

Все шесть сельских улиц, большую часть года покрытые «жидким асфальтом», диктовали свою моду на обувь. Надо ли говорить, что «в моде» с завидным постоянством были резиновые сапоги? И представьте удивление коллег-педагогов из других школ района, когда на очередной учительской конференции, всегда проводимых в начале учебного года, Нина появилась в шикарном платье и в туфельках на шпильках. С тех пор так и повелось. Как это ей удавалось – история умалчивает. А вот о том, как она, неожиданно для окружающих, а, главное, для себя, вышла замуж за самого завидного жениха села,  придётся рассказать.

В конце первой четверти зашла она после уроков к директору школы, чтобы отпроситься на субботу. Суббота в те времена в школах была обычным рабочим днём, да впрочем, и сейчас тоже. Изложила суть проблемы – собралась замуж. Ждёт её жених в райцентре, на выходные назначена свадьба. Слово за слово – разговорились. Много у них с директором оказалось общего: и тяжёлое детство, и недавно пережитая война. Несколько часов пролетели незаметно. А когда Нина собралась уходить, директор школы неожиданно признался, что давно в нее влюблен и ни на какую свадьбу не отпустит. Мало того, он сообщил, что на завтра назначена их роспись в сельсовете. Насчет росписи он, конечно, мягко говоря, погорячился, но чего не сделаешь, когда влюблён!

И роспись, действительно, состоялась, и свадьба, разумеется, тоже. Уж, что-что, а слов на ветер Иван никогда не бросал. Ох уж это переменчивое женское сердце! Правда, с той поры оно обрело постоянство. Даже когда муж приказом по школе отменил ношение молоденькими учительницами туфель на шпильках. И не ревность была тому причиной. Просто туфли на тонюсеньких каблучках приводили деревянные полы школы в ужасающее состояние, особенно возле зеркала. Приказ есть приказ, что поделаешь! Всё, что она по этому поводу думает, мужу, конечно же, высказала. Но – после и дома. Хотя и дома-то, как такового, у них тогда не было.

Первое время Нина с Иваном перебивались по съёмным квартирам. Поэтому выделение им большой комнаты в здании бывшей приходской школы сочли даром небес.
Рождение двух сыновей, строительство новой школы, строительство собственного дома – все это отнимало много сил и времени. Но если бы только это…

 

Та самая учительница Нина

 

Зима в тот год выдалась необычайно суровой и ветреной. Морозы чередовались с метелями, а те, в свою очередь, плавно переходили в бураны. В конце января уехал Нинин муж на госэкзамены. И, как это часто бывает во время учёбы, вместо планируемых двух недель, пробыл три. И не исключалась возможность дальнейшей задержки. Заранее заготовленные дома дрова быстро заканчивались. Комнатёнка, насквозь продуваемая всеми ветрами, плохо сохраняла тепло. Поэтому топить голландку приходилось постоянно.

В один из вечеров засиделась Нина допоздна за проверкой тетрадей. Положив последнюю проверенную тетрадь в стопку, с облегчением вздохнула. Зябко поёжилась, в комнате было прохладно, голландка давно прогорела. Принесённые заранее дрова весело оттрещали с час назад. Идти на улицу не хотелось. Но куда деваться! Не замерзать же с детьми в собственной комнатёнке. Школьный сторож, заботам которого была препоручена семья директора школы, спокойно досматривал очередной сон, приняв непосильную даже для такого закалённого в былых боях ветерана, дозу спиртного на похоронах свояченицы.

Два дня назад пришлось Нине ехать вместе с ней на одной тракторной тележке. Поздним вечером Нина возвращалась из района. Догнал гусеничный трактор. Когда тракторист, высунувшись из кабинки, предложил забраться в тележку, раздумывать не стала.

«Все побыстрее!» Да и дети, оставленные на попечение уборщицы, заждались. С помощью тракториста с большим трудом залезла в кузов. Осмотрелась. Обитый жестью пол, низкие борта. И никаких намеков на скамейку, или на еще что-то подобное. Правда, был какой-то длинный ящик, покрытый брезентовым пологом. Его-то и поправлял запрыгнувший вслед за ней тракторист, сетуя, что дрыгается гроб по кузову, никакого спасу нет. «Какой гроб!?» – переспросила испуганная женщина, живо припомнив события не столь давнего прошлого, и попыталась спрыгнуть на землю.

Но, вспомнив об оставленных на попечение чужого человека детях, решила – будь, что будет! Но от любезного предложения присесть на крышку гроба решительно отказалась. Тракторист сдернул полог, сложил в несколько раз и положил в уголок. «Садитесь, и не забывайте держаться за борта, иначе можно запросто вылететь под колеса. А уж я вас мигом домчу». На том и поладили. Тракторист, видимо, решивший, что за его грузом присмотрят, больше не останавливался, а уж как газовал! Тракторная тележка норовисто подпрыгивала на ухабах. Ничем не удерживаемый гроб метался по кузову, периодически врезаясь в борта. То решительно надвигался на женщину, то замирал, словно прикидывая, как бы посподручнее ее боднуть, и снова устремлялся к заднему борту. Где-то далеко, на железнодорожной станции, почти заглушаемые шумом пурги, перекликались паровозы. Ревел изношенный двигатель трактора. Но все это перекрывало лязганье ее собственных зубов.

«И вспомнится же такое к ночи!» – с досадой подумала Нина, и, как это часто бывает у женщин, тут же об этом забыла. Попыталась загасить лампу, но тихо посапывающий до этого во сне малыш, сразу же проснулся и громко заплакал. Проснулся и старший сын, в отличие от младшего, росший послушным и рассудительным – настоящим помощником! Слегка увернув фитиль лампы и, наказав старшему смотреть за младшим, вышла во двор. Торкнулась в сараюшку, где хранились наколотые заранее дрова, а там пусто. И не то что наколотых, даже напиленных чурбаков не осталось. Взяла валявшийся в углу сарайчика топор и стала мельчить неподатливые от мороза дрова. Случайно коснувшись металлической части топора и почувствовав, как припаиваются пальцы, вспомнила курьезный случай из недалекого военного детства. Как они с подружкой лизнули на морозе вагонный буфер. Улыбнулась, представив, как бегут они, приклеившись языками к буферу вагона, вслед за поездом до следующей станции. Но сильный порыв ветра, швырнувший в лицо приличную пригоршню колючего снега, быстро спустил её с небес на землю. Веселиться больше не хотелось.

Расположенная в самом центре села на возвышении старая, бывшая когда-то церковно приходская школа, где им с мужем была выделена комната, соседствовала с каменной церковью, с вековыми соснами вокруг, церковным садом и кладбищем. От ближайших улиц её отделяли заросший ивняком овраг, пруд, коровники, здания конюшни, которые большую часть суток оставались безлюдными, и кузница, про которую говорили, что там водятся черти. Местные сплетницы божились, что сами не один раз видели, как эти самые черти вылетали то через трубу, а то и прямо через крышу. Пока горел свет в клубе и на конюшне, в чертей не верилось. Но когда погас последний огонь даже в окне библиотеки – библиотекарша засиживалась там допоздна – стало ей как-то неуютно. Несколько дней назад услышала она случайно разговор двух пожилых женщин о том, что никогда нельзя поворачиваться на голос, зовущий вас во время пурги. Нечистый, дескать, балуется. Тогда она не придала значения этой болтовне. Да и был тогда солнечный ясный день.

И вдруг ей послышался со стороны кладбища тревожный детский голос, зовущий её по имени: «Нина! Нина!» «Уж детей там никак не должно быть, – подумала молодая женщина, непроизвольно холодея от страха. – Не попутчица ли моя, похороненная несколько часов назад, зовет? Кладбище-то, вон оно, совсем рядом!»

То, что это голос её собственного ребёнка, распахнувшего настежь дверь, и отчаянно пытающегося перекричать завывание метели, она даже и предположить не могла. Ниной звал её старший сын Павел. Дом находился совсем в другой стороне, но ветер, завывая, уносил звуки, возвращая их со стороны погоста. Добавлял тревоги огромный пёс – восточно-европейская овчарка. Обычно рвущийся с цепи и грозно рычащий при малейшем намёке на опасность, сейчас забился в свою конуру и жалобно поскуливал.

Худенький, трех с половиной лет от роду, мальчик, с испуганным голосом которого забавлялась пурга в ту далёкую январскую ночь, сегодня известный в Самаре врач-травматолог. Восьмимесячный бутуз, опрокинувший в свою кроватку зажженную керосиновую лампу, к счастью потухшую во время падения, стянув её вместе со скатертью со стола, – ваш покорный слуга. А единственный взрослый человек, находившийся поблизости, и с переменным успехом пытающийся поколоть задубевшие на морозе дрова - моя мама, та самая учительница Нина.

Это уж спустя годы, умудрённая житейским опытом и сединами, Нина Ивановна Рогожкина могла сказать, что нет силы, способной заставить её потерять самообладание. А тогда стояла она, не в силах пошевельнуться от ужаса. Слышала доносившийся со стороны кладбища детский крик, ощущала леденящий ужас, сковавший её, и так уже закоченевшее тело, и не находила сил даже пошевелиться. И эти мгновения превратились для нее в вечность.


«Новая социальная газета», №19, 8 августа 2019 г. Публикация размещена с разрешения редакции «НСГ». Адрес редакции «Новой социальной газеты»: г. Пенза, ул. К. Маркса, 16. Тел./факс.: 56-24-91, 56-42-02, 56-42-04.

Просмотров: 19

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены


МУЗЫКА ПЕНЗЫ

Алина Викман. "НЕ ЗИМА"

Миша Хорев. "ГИМНАСТКА"

ИСКУССТВО ПЕНЗЫ

Михаил Мамаев. Амбротипия

ФОТО ПЕНЗЫ

  • Студвесна-2016 в Пензенском государственном университете
  • Описание: Студвесна-2016 в Пензенском государственном университете
  • Автор Ольга Бутенко. Величие
  • enigma sura
  • Описание: Фитнес-клуб Энигма Сура (на базе ДВС)
  • 350 лет Пензе! Водное шоу
  • Указатель

www.penzatrend.ru

© 2013-2015 PenzaTrend
Журнал о современной Пензе. 
Афиша Пензы в один клик.

Использование материалов возможно
только при наличии активной гиперссылки
на источник, который не закрыт для индексации.

© 2013-2015 PenzaTrend Журнал о современной Пензе.
Афиша Пензы в один клик.