ПензаТренд

KON

КУЛЬТУРА ПЕНЗЫ

I Музыкально-поэтический фестиваль

Вечер Алексея Александрова

Вечер "На Энцелад!"

 Встреча "Время верлибра"

Творческий вечер Марии Сакович

Вечер "В начале было слово"

Встреча "Абсурд. Логика алогизма"

Вера Дорошина "Слова на ветру"

СПОРТ ПЕНЗЫ

РЕКЛАМА

Об этом, товарищ, не помнить нельзя

Владимир РОГОЖКИН

 

От автора
Год 2014. Областная больница скорой помощи. Гнойное отделение. Середина лета.  В восемнадцатиметровой палате – четверо  больных. И все «тяжелые». Тревожные взгляды родственников. Молодая женщина. Украдкой переглядывается с замершим в томительном ожидании отцом: «Ну как? Есть надежда?» «Поздно, никакой надежды…. Ничего не ест, заговаривается».
Наклоняется над дедушкой, целует сухую, шершавую щеку: «Дедушка, ты меня узнаешь?» Дедушка смотрит на удивление осмысленным взглядом: «Хулиганка, Аленка приехала!»

Не спавшему всю ночь отцу нужно успеть на работу. Он дает дочери последние наставления. Дедушка, словно чувствуя важность момента, забывается в чутком, тревожном сне. Из коридора слышится голос сестры-хозяйки, зовущей больных на обед.

Алена пытается растормошить проснувшегося, но остающегося в каком-то другом измерении, дедушку. «Может, поешь чего?» – тихо спрашивает Алена, заранее зная ответ. Гладит холодные, словно ледяные руки, покрытые старческими пигментными пятнами. Натягивает повыше и подтыкает одеяло. Смотрит в глядящие с искренней надеждой и любовью, такие родные глаза. И вдруг, не сдержав хлынувших градом слез: «Дыши, дедушка! Пожалуйста, дыши!» – тихо, одними губами просит Алена.

Услышала ли дежурная медсестра, или кто ее позвал – сказать трудно. Но не прошло и минуты, а она уже, поставив несколько уколов, делала искусственное дыхание. Появляются запыхавшиеся завотделением и врач-реаниматолог. За несколько минут до этого закончивший очередную операцию лечащий врач, не успевший еще переоблачиться в повседневную одежду, отстраняет сестру и начинает делать искусственное дыхание сам. И сердце робко, несмело начинает сокращаться. Дедушку перекладывают на каталку и бегом увозят в реанимацию…

До реанимации дедушку не довезли. Не успели. Вот, собственно говоря, и вся история. Остается добавить, что в той восемнадцатиметровой палате одним из четверых больных был я сам, так что, все происходило у меня на глазах. После дедушки (его звали Игорь Павлович Чистозвонов) осталась тетрадь с воспоминаниями. Внучка Алена дала их мне почитать. С тех пор прошло без малого пять лет. Все это время мне хотелось опубликовать эти воспоминания, чтобы познакомить с ними людей. Но, видимо, время пришло лишь сейчас.

 

Родился я в замечательной стране – в Союзе Советских Социалистических республик. Любовь к СССР я сохранил до сих пор. Малой Родиной у меня является г. Петергоф Ленинградской области (н. Петербург).
Дата рождения – 28 декабря 1931 г.

Родился я в семье красного командира, а мама, Валентина Яковлевна, была рабочей на Петергофской гранильной фабрике (впоследствии – Петергофский часовой завод).
Отец – Чистозвонов Павел Георгиевич, служил на Балтийском флоте.

В 1933 году отца переводят на Дальний Восток. Мы начинаем познавать всю правильность и точность слов о том, что наша страна и широка, и необъятна. Много мест сменили мы на ДВК, но в 1936 г. основательно устроились под Ворошиловом-Уссурийском (н. город Уссурийск).

Жили мы в военном городке, рядом с аэродромом, где днем и ночью взлетали и садились самолеты И-15, И-16 бис, Чайки. Отец брал иногда меня на аэродром, где я знакомился с самолетами. Но больше всего я узнавал о нашей авиации от дяди Феди. Мы жили в трехкомнатной квартире, одну из комнат занимал летчик Волков Федор Гаврилович. Замечательный человек: добрый, веселый. Все свободное время он проводил со мной за изучением технических данных японских самолетов. Как ни странно, но у него были планшеты и с немецкими самолетами: МЕ-109, МЕ-110, Юнкерсы и т.д. Силуэты этих самолетов я знал на «отлично». Мне интересно с ним было очень!

Летом 1939 года японцы развязали военный конфликт в районе озера Хасан. Отец принимал участие в боях, за что получил первую правительственную награду.

На нашей лестничной площадке жила девушка, дочь летчика, которая была учительницей. Она начала заниматься со мной. Занималась строго, правда, уроки были сокращенные. Надо сказать, что я очень хотел быстрее пойти в школу. Но когда я начал заниматься, все поняли, что в первом классе мне скучно: я хорошо писал, считал и читал. По всем предметам у меня были только «отлично». И меня перевели во второй класс, который я успешно закончил.

Но как ни было мне тут хорошо и весело – самыми любимыми днями были поездки в Европу (т.е. на европейскую территорию СССР). Каждая поездка для меня была огромным праздником. А начинался праздник с вокзала, когда мы направлялись к кассам, над одной из них наверху было написано «Касса для орденоносцев». Меня буквально распирало от гордости – мой папа орденоносец! Казалось, весь вокзал смотрит именно на него. Но вот мы в купе – и начинается самое интересное: реки и мосты (один Амур чего стоил), сопки, тайга. Я целыми днями не отходил от окна. За несколько таких поездок я запомнил многие станции, особенно, такие, как Ерофей Павлович, Зима и т.д. Знал длину всех тоннелей. Красотища! Не нравилась только Западная Сибирь, с ее хилыми деревцами и болотами. Потом Урал – и Европейская равнина. Наше путешествие проходило через Москву (посещение Мавзолея обязательно!), Ленинград, Петергоф (здесь жила моя любимая тетя, сестра мамы). Звали ее Наташа, но однажды, сидя у нее на коленях, я гладил чернобурку и приговаривал: киса, киса. И это имя так и пристало к тете Наташе, что стали звать ее Киса. Куда пойдем? К Кисе. У кого были? У Кисы. И т.д. Я горько плакал, когда уже после войны мы узнали, что тетя Киса погибла при бомбежке от осколочного ранения в живот.

Итак – Ленинград, Петергоф, затем Горьковская область – г. Лукоянов, село Починки – это родина папы. Родни и в Ленинграде, и в Горьковской области было очень много (особенно папиных родных – четыре сестры и два брата). Только поэтому ни у кого не задерживались более двух-трех дней. И – в обратный путь!

Но вот здоровье мамы становилось все хуже и хуже. И по настоянию врачей мы сменили место жительства. Отца перевели в распоряжение Одесского военного округа. Мы прибыли в Молдавию, в г. Бельцы. Вот она и «широка страна моя родная» – Ленинград – Ворошилов – Бельцы.

Бельцы – небольшой городок на севере Молдавии. Очень много садов, цыган и евреев. Особенно досаждали цыгане, и особенно ребятишки. Все грязные, неумытые и наглые. На улицу только выйдем семьей, они тут как тут: «Дяденька командир дай копеечку, а мы спляшем, хоть на голове, хоть на пузе!» Не отстанут, пока отец не даст им мелочь. Эти отстали, но дальше поджидает другая ватага. Не отставали от ребятишек и взрослые. Мы сняли небольшой домик, уютный, чистенький. Папа был доволен, т.к. до аэродрома было совсем рядом. Начали налаживать быт. Мама была очень довольна. В магазинах все намного дешевле, чем в России. Деньги ходили румынские – леи. Так было до становления советской власти, т.е. до октября 1940 года.

Все было хорошо, мама стала поправляться. Сердечные приступы прекращались. По моей просьбе купили канареек. Но они после восхода солнца так насвистывали, что их пришлось вынести из дома в сарайчик. Ну а мама купила себе несколько бакинских курочек и петушка. Вот уж был франт: пестрый, красивый, галантный, но очень горластый. Итак – у нас появилась живность.

В сарайчике стояли две клетки, как я понял, они были предназначены для кроликов. Мне захотелось кроликов. На семейном совете решили – покупаем.

18 июня отец с группой командиров вылетел в Котовск (Одесская область) получать и перегонять новые самолеты в Бельцы. Мы остались вдвоем. Решили, что 22 июня пойдем на базар за покупкой.

Встали, когда еще было темно. Пришли на базар, купили двух кроликов. Было как-то тихо, слишком тихо. Затем на Западе (до границы всего-то 50 км) послышался странный гул. Что это – мы не знали, но поняли, что это что- то страшное.

Заторопились домой. Дорога к дому шла через парк им. Попова. Когда мы вышли из парка, увидели, что летят 17 самолетов. Мама подумала, что это летит папа с товарищами. Самолеты были с красными звездами на крыльях. «Нет, мама, – сказал я, – это не наши самолеты, это немецкие Ю-87, пикирующие бомбардировщики». И правда! Они выстроились друг за другом, и, сваливаясь на крыло, начали бомбить наш аэродром. Нам надо было идти в сторону аэродрома, но мы не могли этого сделать, т.к. самолеты, волна за волной, бомбили все, что было на аэродроме. Страх обуял нас, мы бегали друг за другом, кричали, плакали. Но вдруг немного затихло и мы услышали выступление Председателя Совета Народных Комиссаров товарища Молотова.

«Война!» Было 11 часов местного времени. Пока мы слушали Молотова, мама обратила внимание, что корзина у меня пустая. Когда мы метались по парку, я несколько раз падал. Значит они (кролики – прим. ред.) убежали. Но дальше мне было не до них. Мы кое-как добрались до дома, но его уже не было. Недалеко упала бомба и взрывной волной домик буквально смело с лица земли. Мама рыдала, я плакал. Мы собирали какие-то бумаги, фотокарточки. Нашли папин бушлат и пилотку, они висели в сарайчике. Выпустили канареек и курочек. И опрометью бросились бежать в штаб полка. Там уже было много женщин и детей. Некоторые были с громоздкими вещами.

Все плакали, успокаивали друг друга. К нам вышел дежурный по штабу и сказал следующее: «Вы – жены, матери и сестры командиров, дети – это дети красных командиров. Началась война. Не теряя ни минуты, кто как может – быстрее на восток. В этом – спасение». Все стали снова плакать, причитать. Мы встретились с семьей командира Козлова, его жена сказала нам, что ее муж обещал вывезти ее с сыном из города. Мы, действительно, с ним встретились и он нас повез за город, было уже темно. Где-то он нас высадил, всех нас расцеловал, и мы остались одни. Вскоре в темноте мы потеряли и Козловых. Их судьбу мы так и не узнали.

Как только мы остались вдвоем, нам стало очень страшно. Кругом темнота, вокруг ни огонька… Мы с мамой решили подождать рассвета и пробираться в Котовск, искать там отца. Мы даже не могли предположить, что линия фронта будет так стремительно накатываться на нас с Запада. Как мы добирались до Котовска – я не помню. Но, все же, мы нашли коменданта города. Он внимательно выслушал маму, а потом ее же и отругал: «Вы, жена командира, должны знать, что при начале боевых действий номера воинских частей тут же меняются. И где сейчас ваш муж – я не знаю!» Пути к отцу отрезаны.

Настала ночь. Очень страшная ночь. Железнодорожную станцию Котовска начали бомбить. Все кругом горело, взрывались вагоны и цистерны, стреляли зенитные орудия, вой сирен, крики людей. Мы оказались где-то на окраине города. Хотелось есть, пить, но у нас не было ни денег, ни сил что-то делать, хотелось лечь и не вставать. Утром кто-то нас покормил, и снова двинулись в путь. /Мы решили пробираться в Ленинград, к маминым родным. На одной из станций мы увидели карту ж/д СССР. Мама внимательно рассмотрела ее и сказала, что будем двигаться на северо-восток, через Украину и Белоруссию. Однажды нам удалось сесть в грузовой вагон какого-то поезда. Вагоны были набиты людьми так, что сесть нельзя было, все стояли. Это было ранним утром. Светило солнце и просто не верилось, что идет война. Но она была тут как тут.

Прилетел «Мессер» и начал методично расстреливать наш поезд. Затем он спускался до бреющего полета и летел рядом с эшелоном, а пилот махал нам рукой. Он смеялся, это все хорошо видели. Ему кричали проклятия, показывали, что тут одни женщины и дети, но он делал один заход за другим, пока у него не кончились боеприпасы. На разъезде поезд остановился. Тут началось самое страшное – из вагонов стали выносить убитых и раненых. Много было убито детей. Их складывали недалеко от путей. Крики, слезы, рыдания…

После это случая мы очень боялись ж/д. Но ехать-то надо. На одной из станций мы ждали поезда. И он пришел. Ехали семьи каких-то начальников, потому что в вагонах стояли шифоньеры, кровати, столы. Кто-то увидел даже ночной горшок под кроватью. Видно было, что эти люди собирались не торопясь, основательно. И когда к этим вагонам ринулись люди, ожидавшие поезд, они закрыли двери и никого не посадили. Их эшелон отправили очень быстро. Но на ближайшем разъезде этот эшелон немцы разбомбили и сожгли.
Мы же старались, если и ехать, то только ночью, а днем брели через луга и леса. Беженцев было очень много, людьми были забиты все дороги.

Местное население относилось к беженцам по-разному. Могли накормить и позволить переночевать в хате. А бывало, даже в сильный дождь в хлеву не позволят укрыться. И не то, что хлеба, воды из колодца не допросишься. Были случаи, когда здоровенные мужики, почему-то сидящие дома, а не защищающие родину, нагло усмехаясь в обвислые усы, нисколько не стесняясь собственных жен, предлагали маме пройтись с ними до хаты, что бы посмотреть как они, гады, живут. И тогда они нас покормят. После таких слов мама сникала, у нее бледнели губы, и она долго не могла прийти в себя. А у меня появлялось желание схватить камень или полено из аккуратно сложенных возле домов поленниц и бить, бить, бить… По этим ненавистным, наглым мордам до тех пор, пока не сдохнут. И пусть потом в тюрьму сажают. Подавитесь, сволочи, своей колбасой и варениками с вишней! Вот вернутся наши, и тогда посмотрим!
Немцы не упускали случая «повеселиться» – расстреливали с воздуха скопления людей, иногда бомбили.

Мама решила, что нам лучше двигаться через Витебск на Великие Луки. Но когда мы уже прошли Белоруссию, узнали, что севернее все дороги перекрыты немецкими танками. Пришлось нам разворачиваться и двигаться в сторону Москвы. По разговорам с местными жителями и другими горемыками-беженцами стало ясно, что нам в Москве делать нечего, т.к. у мамы не было никаких документов. Мы обогнули Москву с юга и оказались около Тулы. Много раз нас (да и не только нас!) останавливали военные патрули, но убедившись, что мы беженцы – отпускали.

Одеты мы были не по сезону. Стоял сентябрь, а на маме было легкое платье, стоптанные туфли. На мне – шортики и рубашечка с воротником апаш, на ногах уже рваные сандалии. Выручал нас папин бушлат и пилотка. Ночи становились все холоднее и холоднее. Но тут было уже безопаснее, немецкие самолеты нас мало беспокоили, и мы ночевали на вокзалах. А вот уехать на товарных поездах было невозможно, т.к. с Запада они шли с эвакуационным оборудованием, станками и т.д., и хорошо охранялись. Ну, а пассажирские поезда были все (или почти все) переоборудованы под санитарные, с красными крестами на крышах, которые особенно жестоко и безжалостно немцы бомбили и расстреливали с самолетов.

Мы были измучены, голодны. Столько «пробежать» по «необъятной» родине своей! И вот в первых числах октября мы сошли с товарняка на станции Лукоянов. Здесь жили папины брат дядя Костя и сестра тетя Нюра. Начались расспросы: «Как вы? Где вы? Что вы?» Мама просила родных пока ни о чем не спрашивать, т.к. ее сразу начинали душить слезы. Все знали, что мама сердечница, и как она все вынесла? Она ответила очень коротко: «Ради сына, со мной был сын, и я должна была его спасти».

Спасибо, мама, ценой своей жизни ты, действительно, спасла меня. Умерла мама в 1951 году, когда ей было всего сорок лет.

Мы не могли даже подумать, что у нас в Лукоянове столько близких и дальних родственников. Все они приняли самое активное участие в нашей жизни: обули и одели нас. Мы были сыты и обуты, мы были в тепле, спали по-человечески.

Я очень хотел в школу. Но когда мама привела меня в школу, учителя и директор Рунков схватились за головы и сказали: «Валентина Яковлевна, откормите Игоря хоть чуть-чуть, а потом приводите его». Действительно, первое время мои сверстники дразнили меня «Кощеем», на что я отвечал: «Но бессмертный». Остановились мы у тети Нины, жены дяди Кости. Сам он был призван в армию, как только началась война и погиб в 1941 году под Белой Церковью в плену. У тети Нины были два сына – Стасик и Геннадий. Генка был постарше Стасика, и мы первоначально дружили.

Сводки Совинформбюро были неутешительны, армия сдавала город за городом, и к новому 1942 году немцы были уже под Москвой. От отца мы получили первую весточку в начале 1942 года. Теперь мы знали, что он жив и здоров. Вскоре мы получили от него аттестат с кучей денег. Стало немного веселей. Вообще, надо сказать, что 41 год был в вопросе питания нормальным годом. У людей были запасы картофеля, овощей и фруктов. А вот 42 год был очень тяжелым, особенно зима 42–43 годов. Начинался голод.

Карточная система на продукты питания помогала кое-как существовать. Правда, у железнодорожников нормы были выше, чем у кого-либо. Про нас, иждивенцев, и говорить не приходится. Но мы не сдавались. Чем могли, мы, дети войны, помогали фронту. Лозунг «Все для фронта, все для Победы» был и для нас законом.

Мы работали на колхозных полях, собирая после жатвы колоски пшеницы, ржи. Мы из-под снега выковыривали вилками картофель. Складывали дрова на ж/д станции. Часто ходили в госпитали, где помогали раненым писать письма, показывали, вернее, давали небольшие концерты. Раненые всегда были рады нам. Но многие часто плакали, вспоминая своих детей, оставшихся в оккупации или в других деревнях и городах нашей страны.

В эти годы (1942/43 гг.) в Горьковскую область приходили эшелоны с эвакуированными детьми из Ленинграда. Пришел такой эшелон и к нам в Лукоянов. На детей было страшно смотреть – кожа и кости. А некоторые были отечные. Сама судьба сделала их злыми, драчливыми. И мальчишки и девчонки били местных ребятишек, отнимали у них все, что можно было отнять. «Чистили» погреба, колхозные поля. Но взрослые понимали их и снисходительно относились к их поступкам. А вот меня они не били, т.к. я был их земляком (из Петергофа) и тоже беженец. Уже после войны мы узнали о судьбе ленинградской девочки Тани Савичевой, у которой вся родня погибла в блокадном Ленинграде, а сама она умерла под станцией Шатки, недалеко от Лукоянова.

Моя троюродная сестра живет под Шатками, она рассказывала уже после войны, что на могилке Тани поставили памятник, на котором нарисован ее дневник:

«Женя умерла 28 декабря в 12 ч. 30 мин. утра 1941 года
Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 года
Лёка умер 17 марта в 5 часов утра 1942 года
Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1942 года
Дядя Леша умер 10 мая в 4 часа дня 1942 года
Мама умерла 13 мая в 7 часов 30 мин. утра 1942 года
Савичевы умерли. Умерли все.
Осталась одна Таня».

Тане было всего 11 лет. Умирающую, ее удалось вывести из блокадного Ленинграда, но спасти ее было нельзя.

Дневник Тани Савичевой был обличительным документом на Нюрнбергском трибунале, где судили главных военных преступников Германии.
Окончание следует.


«Новая социальная газета», №12, 30 мая 2019 г. Публикация размещена с разрешения редакции «НСГ». Адрес редакции «Новой социальной газеты»: г. Пенза, ул. К. Маркса, 16. Тел./факс.: 56-24-91, 56-42-02, 56-42-04.

Просмотров: 93

Оставить комментарий

Убедитесь, что вы вводите (*) необходимую информацию, где нужно
HTML-коды запрещены


МУЗЫКА ПЕНЗЫ

Алина Викман. "НЕ ЗИМА"

Миша Хорев. "ГИМНАСТКА"

ИСКУССТВО ПЕНЗЫ

Михаил Мамаев. Амбротипия

ФОТО ПЕНЗЫ

  • Контактный зоопарк экзотических животных в Краеведческом музее
  • Поворот на Ахуны, которого уже нет
  • Автор граффити - Блот
  • Фотоотчёт концерта "Йорш", 25 февраля 2014 года. Автор фото - Дмитрий Уваров.
  • Студвесна-2016 в Пензенском государственном университете
  • Описание: Студвесна-2016 в Пензенском государственном университете

www.penzatrend.ru

© 2013-2015 PenzaTrend
Журнал о современной Пензе. 
Афиша Пензы в один клик.

Использование материалов возможно
только при наличии активной гиперссылки
на источник, который не закрыт для индексации.

© 2013-2015 PenzaTrend Журнал о современной Пензе.
Афиша Пензы в один клик.